В 1933 году потеряла отца и младшую сестру (они умерли от голода). Сама выжила только потому, что вместе со старшей сестрой смогла выбраться в Белгородскую область. Там девочки побирались по селам до мая 1933 года, потом попали в Донбасс, откуда были распределены в детский дом. Окончила семь классов и вернулась в родное село. 

На фронт попала в 1942 году. Окончила ускоренные курсы связисток. Воевала под командованием Рокоссовского на 1-м Украинском фронте. Принимала участие в битве под Сталинградом, форсировала Днепр, прошла военными дорогами Белоруссии. 

Войну окончила в Прибалтике, в Риге. Награждена двумя орденами Красной Звезды и орденом Отечественной войны ІІ степени, медалью «За отвагу». 

После войны вернулась на Украину, в родное село. Была замужем, родила троих детей. Муж умер. Забрав детей, уехала в Донбасс. Всю жизнь проработала на шахте, на Лисичанском стекольном заводе, в пекарне, на заводе по производству плитки ПВХ для пола, на Северодонецком приборостроительном заводе.

Воспитала детей, вырастила внучку. 

День Победы в нашей семье до сих пор главный праздник. Вспоминать о войне Мария Ивановна не любит, но некоторые воспоминания живут и хранятся, как семейная реликвия.
«Под Сталинградом шли ожесточенные бои. Тяжело было всем: и нашим, и немцам. Мы хоть одеты по сезону, немцы же оказались на лютом морозе в тонких шинелях и сапогах. Иногда выпадали минуты затишья. В одну из таких ночей с самолета сбросили посылку. Она упала где-то на нейтральной полосе. За посылкой решено было отправить девушку, полагая, что легко смогут прикрыть ее огнем. 

Ползла по глубокому снегу, а со стороны немецких окопов за посылкой приполз совсем молоденький солдатик. Мы встретились. С двух сторон за нами наблюдали десятки глаз, но никто не стрелял. Замерзший немец натянуто улыбался потрескавшимися губами и повторял: «Фрау, о, фрау!». Он открыл большим ножом посылку и принялся делить содержимое: теплые носки забрал себе, шоколад отдал мне, фляжку со спиртным – себе, галеты и сигареты, подумав, разделил поровну. В моей голове стучало: «Рядом враг. Он пришел на нашу землю убивать!», а мне до слез было жалко этого мальчишку, тощего, голодного, оборванного и уже обреченного. 

Разделив содержимое посылки, мы отползали к своим окопам лицом друг к другу. Все же спиной повернуться было страшно: а вдруг пальнет от отчаяния! Это был просто час войны, но в нем весь ужас и бессмысленность происходящего. Кто, во имя чего прислал этих несчастных мальчишек умирать в заснеженном поле под Сталинградом? Заканчивался второй год войны…»
* * *
«Через Днепр мы плыли на плоту. Вперед ушла разведка. Уже полным ходом велась артподготовка. Тем, кто высадится первым, нужна будет связь. Во чтобы то ни стало! На плоту – катушки с кабелем, необходимая амуниция. Со мною – синеглазый паренек-связист, который не умел плавать. Гребли оба чем-то похожим на вёсла. Когда до берега оставалось совсем немного, начался ад. От взрывов кипела вода. Слышно было, как об воду шлепают пули, а я радовалась: если все это слышишь, значит, в тебя еще не попали, ты жив. Вдруг перед самым нашим плотиком поднялся столб воды. Снаряд упал совсем близко. Меня окатило волной. Тогда почему-то подумалось: только бы кабель не смыло. Отфыркалась, отплевалась, обернулась, а парнишки на плоту нет. И нигде нет. Что-то обожгло за ухом, не стало слышно взрывов на какое-то время, а за ворот потекла теплая струйка крови. Осколок… Плотик прибило к берегу. Там меня уже встречали разведчики. Связь мы обеспечили вовремя. Смерть прошла рядом, заглянула в глаза, но пожалела, проклятая. А вот напарника моего – нет…»
* * *
«Страшно ли было на войне? Конечно. Особенно нам, девушкам. Когда показывают по телевизору медсестричек в юбочках, мне грустно. Какие юбочки?! У них на передовой ватные штаны в клочья были изодраны о камни, об осколки, ведь приходилось ползать под огнем, а не по ковровой дорожке, и нам, связисткам, тоже. Когда мины разносили кабель, на линию, как правило, выходили ребята. Вот так один раз пошёл – и нет его. И связи нет… Вокруг взрывы. Но не это самое страшное. А командирский крик. Ему связь нужна. И он в три этажа эту связь требует. А идти больше некому. 
Взяла катушку за спину и поползла. От воронки к воронке. Мол, снаряд в одну и ту же дважды не падает. В одной такой воронке и увидела связиста своего. Лежит и застывшими глазами, в небо смотрит. Один конец кабеля у меня в руках, а второй не найду, хоть плачь. Мины, когда падают, разносят кабель в клочья. Нашла, соединила концы. Связи нет. Значит, дальше еще порыв есть. И так от куска к куску. А на последний порыв кабеля не хватило. Сижу в воронке, реву. В одной руке конец кабеля, и в другой. Есть связь. Так и сидела, пока меня санитары не нашли... Я на войне не стреляла. Ну, почти не стреляла, а вот повоевать довелось. Мы ведь всегда первые – сразу после разведки…»
* * *
«Прибалтика удивила нас своей зажиточностью и основательностью. Деревни чистенькие, домики аккуратные, в сараях под потолком – окороки и колбасы. На хуторах – живность всякая. Нам, бойцам, строго-настрого запрещалось что-то брать. Мародерство! Могли и расстрелять по законам военного времени. Местное население неулыбчивое, встречают нас настороженно. Война и здесь оставила свой отпечаток. Вот так однажды забежали во двор во время артобстрела, а домик целый. Даже стекла не выбиты. В саду – щель, в земле – укрытие от пуль. В доме никого, а из сада слышен детский плачь. Мы – на голос, а в щели женщина сидит, молодая, красивая. К себе ребенка прижала маленького, грудничка еще. Ветер светлым локоном играет, а по виску – струйка крови тоненькая, едва заметная. И глаза открытые. Вот когда по-настоящему кричать хотелось. От отчаяния, от безысходности, от боли. Что же эта война с людьми делает? Я младенца из материнских рук взяла, а глаза женщине закрыть боюсь… 
Шёл 1945 год. До конца войны оставалось совсем чуть-чуть. Я уже знала, что ношу под сердцем ребенка от мужа моего – капитана Степана Помазова. Значит, будем жить!»

Анна Шустова, sed-rada